ArtComment

Эстетика: обратный отсчет

Базовой ценностью актуального искусства считается новизна. Это явствует уже из самого названия: актуальный — связанный с проблематикой текущего момента, с модой в области визуальности. Самый большой страх актуального художника — неспособность функционировать в режиме злободневности, потерять ритм, «нюх» к веяниям времени. Отсюда — нагнетание пафоса инновативности. В названии всевозможных выставок, перформансов, видеопоказов отслеживается момент стандартной pr-спекуляции: стоит только присовокупить к чему-нибудь определение «новая», оно срабатывает как «наживка» для зрителя. Новое поколение, новая живопись, новые тренды… На самом деле неважно, нов ли предлагаемый тренд, главное — анонсировать его в качестве такового. Обещание невозможного: вы увидите то, чего никогда еще не видели…

Все мы заложники стремления к новизне, «кайнэрастии». Оно даже получило статус одного из «основных инстинктов», наряду с ницшеанской волей к власти и фрейдистским либидо. Но требование «смены декораций» идет не только изнутри, его диктует рынок. Если смерть вещи — это рождение символа, то смерть символа — это рождение товара, которым потенциально является произведение искусства. Развитие рынка требует все новых и новых товаров, новизна предопределяет исход конкурентной борьбы.

Казалось бы, новизна — ценность почти незыблемая. Все остальные константы видения и мироощущения утратили актуальность еще с 19 века вместе со «смертью бога», которая повлекла за собой и смерть искусства. В искусстве, осознающем свое состояние перманентного полураспада, единственной парадоксальной точкой опоры становится культ нового. Тем не менее, представление о привычном балансе старого и нового постепенно меняется. Считается, что нечто кажется новым по контрасту с фоном, с контекстом: оно становится видимым на фоне старого, профанное — на фоне символического. Последние двести лет культурный архив систематически пополнялся из внешней реальности: сопоставление внешнего и внутреннего якобы вызывало романтическое ощущение бесконечности бытия. Как результат этого — он основательно захламлен маргинальным контентом, всем тем, что помечено печатью настоящей правды, изнанки жизни. Она интриговала больше, чем эстетически конвенциональное, якобы лишенное искренности. Логика «медиаонтологии» — логика от противного: кардинально другое по отношению к искусству содержание вызывает доверие и ощущение «медиальной откровенности». Сообщения медиума — эти постоянно мигрирующие из сферы профанного в сферу эстетического знаки на медиальной поверхности, — обязательно должны быть опасными и угрожающими, вызывать подозрение (Б.Гройс)…

Впрочем, эта паранойя сегодня ослабевает, а маршрут знаков постепенно меняется. Художники сомневаются в категоричности утверждения, что новизну следует искать только за пределами искусства. Наступает очередное время рефлексий по поводу эстетического как такового, ревизия содержимого архива. Во вновь прибывшем из реальности объекте видели ауру «магической притягательности». Но в качестве «реди-мейдов» могут выступать и сами тренды: заново извлеченные из архива и включенные в художественный процесс они вновь обретают вторую жизнь и харизму новизны. Похоже, когда ресурс банального исчерпан, наступает очередной ренессанс эстетического. Художники вновь обращаются к историческим трендам, ища истину искусства в самом искусстве, стремясь не просто к формальной артикулированности, но к идеологической внятности. Искать ее там мешали трудно изживаемые комплексы социальной ненужности и неполноценности, согласно которым «истина всегда не здесь», она всегда запредельна тесному «мирку искусства». Но игра с «пустыми означающими» по принципу «чем банальней, тем лучше», подобно масс-медиа, которые преподносят самые незначительные и приватные ситуации как наиболее рейтинговые, рано или поздно надоедает. Поэксплуатировав все возможные политические, социальные, гендерные «информационные поводы», а заодно все отклонения от психических и культурных норм, оно приходит к осознанию того, что акцент на внешнем приводит к опустошению внутреннего. Образы напрочь утрачивают свою «специфичность» — это понятие, которое ввели в обиход минималисты («специфический» образ редуцирован, очищен от всего внешнего эстетическому измерению), можно рассматривать и шире. Рамки эстетического настолько размыты, что давно уже ощущается необходимость их большей определенности. А заодно и переосмысления актуальности образа в более лояльном, диалектическом ключе: хотя он и не нагружен больше «вечными» смыслами, но все же устаревает не так быстро, как вчерашние новости — если критика анахроничности в нем уравновешивается критикой злободневности, а «Когда-то и Сейчас образуют созвездие». Ведь между зацикленностью на профанном и «работой опустошения», удовлетворением «метафизической склонности», существует большая разница. Как бы ни силилось искусство создавать и поддерживать утопическими проектами и политическими демаршами видимость своей полезности, оно по-прежнему занимается вещами совершенно бесполезными с практической точки зрения. А именно тем, что, подобно ребенку в случае с «моралью игрушки», упомянутом Бодлером, постоянно ломает куклу (внешнее), чтобы обнаружить ее душу, докопаться до собственной сути — и в очередной раз столкнуться с ее утратой. Эти усилия изначально обречены на провал, но важен сам процесс, само стремление к идеальной пустоте, пустоте без истока…